...Тебе больно?
Когда-то давно попала в душу песчинка, режет и колется. Не думать о ней невозможно, думать - только больнее; становится трудно дышать, и, кажется, скоро она порвет само сердце в клочья...
Ты пытаешься отстранится. Потом - вытолкнуть. А потом понимаешь, что оно никуда не уходит, словно не от тебя и зависит.
И тогда - ты начинаешь оборачиват её перламутром, слой за слоем.
Постепенно привыкаешь к ощущению инородного, начинаешь ощущать его своим. Строишь тончайшую завесу над острыми краями, и чем острее боль, тем толще будет слой перламутра - нежный, светящийся, иногда с наплывами и потеками, иногда - совершенно ровный; ты полируешь эту песчинку, придавая ей идеальную округлость, и со временем начинаешь даже любить эту радужную снежную боль. Ты никогда не станешь прежним, в душе остается эта песчинка, ставшая менее острой, но зато - более тяжелой; ты дышишь, думаешь, чувствуешь, и всегда несешь в себе её отпечаток.

Тебе тяжело? Тебе больно?

Да. Но кто еще мог бы рассказать тебе, каким прекрасным может быть мир, если смотреть на него через ее перламутровые оттенки!

И однажды, когда ты перестанешь дышать и видеть, тот, кто вскрывает наши души ножом после смерти, откроет твою и станет смотреть, что осталось в тебе такого, что может пережить смерть. Он достанет эту песчинку, пронесенную через годы, бывшую когда-то твоей болью, а ставшую - жемчужиной, отбросит пустую раковину и осторожно положит бусину в ящичек с названием "любовь".

И знаешь, говорят, в этом ящичке ни одной жемчужины нет одинаковой.


PS: после того, как дописала, наткнулась в книге Лукьяненко "Близится утро" на описание этого же вопроса. Если найду книгу еще раз, перепишу отрывок в новый пост.

Вот, обещалась тут как-то.
Смотрите сами, кому интересно...

« -Завтра здесь будет проходить конвой. У них одна из наших, ее захватили почти месяц назад. Я не знаю, что они выяснили, если решили переводить ее, но до места она дойти не должна. Это твоя задача.
- Конвой…?
- Должен быть уничтожен. Даже если не понадобится. Мы не можем оставлять свидетелей.
- Сколько человек?
- Двенадцать. Четверо с тяжелым вооружением. Никакого транспорта, транспорт они оставят у ворот; здесь пройдут пешим ходом.
- И она…?
- Будет в центре. Двое впереди, двое сзади, четверо по бокам. Те, что с тяжелым вооружением – по углам конвоя. Тебе ясна задача?
- Вы даже не попытаетесь ее спасти? Выкрасть?
- Выкрасть ты ее сможешь. Но ты не сможешь ее спасти. Она должна умереть.
- Она умрет. »

Свет в широком глухом коридоре конвульсивно вздрагивает, грозя вот-вот погаснуть совсем. Половина мощных неоновых ламп превратилась в осколки, остальные искрят и мигают. Шипение и механический скрежет рикошетят о стены, нервно шепчет система пожарной безопасности, поливая водой из развороченной воронки чадящий огонь.

Двенадцать неподвижных тел и одно светлое невнятное пятно у стены, больше похожее на груду одежды, чем на человека.

Он спрыгнул на пол, отозвавшийся мокрым металлическим цокотом, и, не торопясь, без лишних движений, отправился в обход недавней битвы, не выпуская, тем не менее, из поля зрения её. Нужно убедиться, что все в порядке.

Подошвы звонко целуют металлизированное покрытие, но, по сравнению с недавним коротким Армагеддоном, этот звук кажется шепотом.

Двенадцать неподвижных тел. Из них одиннадцать бездыханных и одно…

Он остановился над конвойным. Молодой парень в форме солдата корчился на полу, с хрипом пытаясь вдохнуть через разорванное горло. Странно, ему казалось, что пуля вошла прямо в лоб, но пробита шея. Навылет. В принципе, скоро этот солдат умрет от потери крови, и странно, что он еще дышит – видимо, гортань… Но он привык все доводить до конца. Чисто и без помарок.

Короткое движение матового ствола – хрип обрывается с легким звуком выстрела.

Двенадцать бездыханных тел и одно светлое пятно у стены.

Теперь уже напрямик, не обращая внимания на хлам под ногами и перешагивая через конвойных (бывших конвойных, но так ими и оставшихся), он направился к ней. Остановился рядом, посмотрел сверху вниз. Помедлил – теперь у него есть немного времени, - и зачем-то присел на корточки.

...Она дышала часто, тяжело и прерывисто, и даже в этом неровном свете он видел, как дрожат ее плечи. Плохо подстриженные светлые волосы падали на лицо причудливой паутиной, оставляя взгляду только тонкую шею с явственно выделяющимся пульсом – там, за мочкой уха. Он взял ее за плечо и перевернул.

И изумился.

Она была ребенком. Почти совсем ребенком. Он не знал, сколько ей могло быть лет, и ему даже в голову не пришло спросить об этом тогда; зато он был прекрасно осведомлен, что их женщины могут выглядеть существенно моложе своего возраста. И вполне могло оказаться, что она – его ровесница, если не старше. Он знал это. И все же она была ребенком.

Видимо, ей сильно досталось в последнее время. Он видел, как туго обтягивает кожа высокие островатые скулы, и даже в полумраке заметен ее сероватый оттенок. Ноги, выглядывающие из-под странного светлого одеяния – худые, толщиной от силы с его руку, в мелких мурашках от холода… или от чего-то еще. Руки она прижимала к груди, словно пытаясь помочь себе дышать или успокоить сердце.

Что ж, ребенок – значит, ребенок, спокойно подумал он. И молча поднял пистолет.

«Извини. Мне приказали тебя убить», - мысленно произнес он, и в этот момент она открыла глаза. Светло-светло голубые, как небо над снежными вершинами, бездонные и странно-туманные, словно бы с плохо различимым зрачком…
Нет, не как небо. Как стекло. Голубое эмалевое стекло, запотевшее на морозе. Которое засасывает в свою пустоту все, что есть вокруг него, и оставляет спать в своей глубине…

Секунду они смотрели друг на друга.
Две.
Три.
На исходе четвертой секунды он опустил пистолет – ему незачем было стрелять. Она уже умирала.

Она увидела это движение, когда красная точка прицела переместилась с ее лба в пол, устало сомкнула глаза и попыталась что-то сказать. У нее не вышло, только губы измученно шевельнулись – сухие, растрескавшиеся, как от холода, губы.

Ему не надо было опускать пистолет, он ведь привык все делать без помарок, сам, не полагаясь на то, что должно случиться. Он должен нажать на курок, повернуться и спокойно уйти.

Она все равно умрет. Сейчас или чуть позже, нет смысла тянуть; к тому же у него совсем мало времени…

…Голубые эмалевые глаза смотрели до удивительного жалко. Смотрели на него, вбирая в себя всю боль окружающего мира, две разорвавшиеся гранаты, удушливый запах паленого, паникующие очереди пулеметов и короткие аккуратные хлопки; кровь, грязь, и копоть; солдата, корчившегося у него под ногами, и маленькую бьющуюся жилку на шее, вот тут, чуть позади мочки уха…

Втянули в себя, задрожали; заморозили – стеклом на снегу, ясным небом над молочно-белыми горными вершинами.

Он чуть отодвинул в сторону пистолет и медленно, осторожно сел прямо на пол рядом с ней; снял куртку и укутал худые, снежно-холодные плечи. Бережно разжал ее руки: не бойся, все кончилось. Уже почти все. Она судорожно всхлипнула, и он прислушался: минут десять, может, пятнадцать – все, что ей осталось…

Не бойся, девочка… Скоро все пройдет. Дальше будет только лучше…

Он неслышно лег рядом и обнял ее, притянул ее голову, устраивая у себя на груди, слыша, как стучит ее сердце – быстро-быстро и тоненько, отсчитывая оставшиеся минуты, секунды, мгновения, и чувствуя, как мелко дрожат ее плечи, которые не в силах согреть ни одна куртка на свете.

Она коротко вздохнула, свернулась калачиком и прижалась ближе, совсем по-детски, и тогда он ткнулся ей в затылок и зашептал, почти пугаясь собственного шепота:

- Давным-давно, в стародавние времена, в теплом заморском царстве жили-были...